Александр Политковский: «Телевидение не даёт счастья...»

Слух о том, что бывший «взглядовец» Александр Политковский снимает свою очередную программу на Камчатке, быстро облетела журналистскую братию, вызвав вполне понятный интерес. Молодому поколению это имя, вполне возможно, ничего и не говорит, тем более наш регион не принимает канал ТВ-6, на котором выходят программы Александра. Но для людей более старшего возраста это не просто имя – это некий символ перестройки, гласности, свободы слова, нарождающейся демократии, нового постсоветского телевидения, здоровой журналистской наглости и даже гражданского мужества.

Опять же, старый «Взгляд» неразрывно связан с личностью Влада Листьева, убийство которого до сих пор не раскрыто и продолжает будоражить общественность; знаем мы также и о расколе «Взгляда», превратившего  вчерашних соратников в интеллигентно-непримиримых соперников, и догадываемся, что за всем этим, вместе взятым, стоят обычные деньги, только очень большие...

Мы до сих пор имеем возможность лицезреть на первом канале слегка располневшего и респектабельного Александра Любимова, холеного Артема Боровика и некоторых других популярных ведущих из старой гвардии «Взгляда», бывших некогда одной командой. А вот Александр Политковский, поседевший, но все такой же живой и обаятельный, явно выбивается из этого ряда. Он до сих пор мотается по городам и весям со съемочной группой, снимая программы о жизни российских регионов, ничуть не переживает по поводу того, что нет его на ОРТ, и пока не собирается пересаживаться в уютное кресло «свадебного генерала» от телевидения.

На Камчатке Александр Политковский уже в третий раз и, судя по всему, не последний. Здесь у него – друзья и добрые знакомые, вот и встретились мы накануне его отъезда в елизовском баре «Лисья нора», куда Александр заехал навестить нашу местную знаменитость и своего приятеля Лёву Лысикова. Торопиться было некуда, поэтому и разговор у нас получился долгим...

  1998 год. Как молоды мы были...

- Александр, я задам вопрос, который сейчас задает себе всё взрослое население страны: что происходит? Что нас всех ждет дальше? Как лично вы оцениваете события, происходящие в нашем многострадальном государстве?

- Еще в 1992 году мы делали фильм о событиях путча 1991 года, активными участниками которого были, и уже тогда сказали, что страна летит к нам не очень понятной, но близкой форме Латинской Америки, когда существует маленькая группа очень богатых людей, а весь остальной народ прозябает в нищете. Так что я отношусь ко всему этому плохо. Хотя я и участник всех этих событий (а коммунисты могут сказать, что и виновник), но я не стыжусь этого. Я был и остаюсь искренним человеком, и для меня всё, что происходит сейчас в стране, это огромная трагедия, потому что романтика 91-го года закончилась таким печальным результатом: страна разворовывается, нет никакой доктрины развития государства – к чему стремимся. И, к сожалению, всеми идеями, которые когда-то подхватили мы, называясь демократами, – сейчас пользуются коммунисты. Я и теперь могу сказать, что остаюсь антикоммунистом, но сейчас я ещё стал и антидемократом, имея в виду демократию по-российски.

- Можете ли вы спрогнозировать дальнейшее развитие событий?

- Да, отчасти. К сожалению, тот телевизионный проект, которым я занимаюсь, на Камчатке чисто технически невозможно увидеть – это «территория» ТВ-6 (кстати, в октябре у нас с ними заканчивается договор). Она охватывает Магадан, Сахалин, Владивосток – ТВ-6 везде смотрят. Но вот Камчатка и Чукотка «пролетают» – так висит спутник. Я много езжу по регионам и видел, что там существовала определенная апатия по поводу той шоковой терапии, которая произошла в нашей стране. Но если народ выйдет из этой апатии – а у меня есть внутреннее ощущение, что он готов выйти, поскольку уже идет рельсовая война, бастует «Скорая помощь» во Владивостоке – если людей доводят до такой крайности, то может случиться самое страшное, что бывает в нашей стране – кровопролитие. С одной стороны, я не сторонник этого, a с другой стороны, я не какой-то фантастический политолог, который мог бы сказать, что нужно сделать. Я всего лишь журналист.

- Принято считать, что средства массовой информации влияют на многие сферы нашей жизни, в том числе экономическую и политическую. Как вы считаете, какова истинная роль СМИ в современном обществе?

- Раньше СМИ были реальной силой, а теперь все быстро поделили Гусики и Бусики, и теперь журналисты стали или бультерьерами, или шавками. Очень сложно оставаться самим собой в этой ситуации. А зрители и читатели стали быдлом, которое идет туда, куда их ведут.

- Вас можно купить?

- Нет.

- А за дорого?

- Нет. Ну, может, если за очень дорого... (смеётся).

- Александр, к сожалению, многие – в том числе и я – понятия не имеют, о чем ваша программа. И телевизионный сигнал до нас не доходит, и в отпуск теперь не каждый может вырваться. Хотя бы в двух словах: что вы снимаете?

- На самом деле это очень простая программа, и рассказывает она про жизнь провинции. Я продолжаю некое свое амплуа – то, чем я всегда занимался. Когда вы включаете свои телевизоры, то очень часто видите журналистов, которые никогда в жизни не переезжали за уральский хребет. И они пытаются о чем-то рассказывать, как-то вас поучать: это хорошо, это плохо, Чубайс такой вот, Потанин такой вот. Для меня же принципиально важно ездить и рассказывать о том, как живут нормальные люди в нашей стране. Нормальные люди – это и генералы армии, не протирающие штаны в штабах, и рабочие, и пенсионеры. Я, конечно, впадаю в некую такую странную зависимость, потому что можно об этом рассказывать бесконечно.

Например, мы делали сюжет про российский инсулин, который производят в Майкопе, или передачу «Архангельские мужики», рассказывающую про жизнь санитарной авиации, летчиков и хирургов, которые работают, не получая зарплаты... Эта программа политическая, но политическая как бы снизу. Я вообще в курсе всех политических программ, и когда перестала существовать программа «Политбюро», – это был итог некоего кремлевского торга на предмет существования ОРТ: то есть, если ОРТ будет, то там не будет такой программы «Политбюро». Я не в том смысле, что какой-то обиженный: мол, программа была такая хорошая, а с ней вот так вот – нет. Наверное, каждая передача имеет свой срок жизни, как и человек, как и дерево. Я ни в коей мере не пытаюсь злобствовать по этому поводу, но логики в этом пока никакой не вижу, потому что я много езжу и вижу, что люди все равно чего-то ждут, но многого не получают. Вся команда, которая работала на передаче «Политбюро», была обучена, «сделана»; она сегодня работает над проектом Артема Боровика «Совершенно секретно» – от администратора до главного редактора. В 1993 году у нас был некий разлад: им не понравилось выступление Любимова, они немного испугались – и я их послал, куда подальше...

- Вот вы делаете программу о регионах, но насколько я знаю, москвичам мало интересны проблемы провинции. Как насчет рейтинга таких программ в Москве?

- Полный ноль. Что касается моей передачи, то это хоть и не ноль, но близко к этому. Программу показывают в субботу днём и повторяют во вторник утром. Набрать при этих условиях какой-то рейтинг в Москве... А потом, хотя я родился и вырос в Москве, я очень не люблю московскую интеллигенцию и московскую тусовку. Я как бы такой... Иуда, что ли, московский. Я люблю Москву как то место, где родился и вырос, обожаю старую Москву, но я не люблю, когда «Тефи» становится таким междусобойчиком определенной части людей. Я говорю о телевидении, потому что хорошо там все понимаю. Я хорошо знаю некие качества той или иной программы и не могу понять, почему Фоменко со своей «Империей страсти» получает какой-то приз. Со скрипом зубов я могу согласиться с существованием этой передачи, но не могу понять, как она может получить хоть какую-то премию, хотя, может быть, и имеет право быть.

- А как вы вообще пришли на телевидение? Как оказались в том историческом первом «Взгляде»?

- На самом деле все было достаточно просто и достаточно примитивно. Я происхожу из московской шпаны, окончил свои 8 классов, пытался поступить в радиотехнический техникум, но полгода проучился там очень неудачно. Окончил школу рабочей молодежи и был фотолаборантом. Не поступил на факультет журналистики, не добрав один балл, хотя и был производственником. Меня забрали в армию, я служил в Монголии, в авиационных войсках, и оттуда послал документы, опять же, на факультет журналистики, на подготовительное отделение. Это был 1971 год. Поступил на это отделение, с трудом объясняясь на русском языке (ну, знаете, мужская компания, такая жизнь специфическая...). Окончил – и меня пригласили в Главную редакцию спортивных программ телевидения и радиовещания CCCР, писал тексты для комментаторов программы «Время». Меня брали в спортивную редакцию как специалиста по восточным единоборствам, но в 1982 году, уже после Олимпиады, по инициативе господина Михалкова их запретили, и я стал заниматься туризмом, ещё чем-то. А в 1985 году просто перешел в главную редакцию программ для молодежи, стал делать тоже достаточно в своё время нашумевшую программу  «Мир и молодежь». Я долго ассимилировался, но две-три программы сделал очень хорошие. Потом был «12 этаж», а уже потом – «Взгляд». Вот и все. Я всегда был стопроцентным журналистом и никогда не думал, что буду считать кому-то командировочные расходы... Но ситуация 1991 года с Шеварднадзе, с назреваемым путчем, запрёт «Взгляда», сделала нас самостоятельными, и тогда мы поняли, что эта машина чего-то стоит, и этот стол, и этот стул. Я могу сказать, что я не очень хороший продюсер, и, в отличие от Любимова, Разбаша и Демидова Вани, я в большей степени остался журналистом, но не жалею ни о чем...

- Оглядываясь назад, с высоты прожитых лет, можете ли вы сказать, что же на самом деле произошло с «Видом»: был «развод» предопределён, стал ли он для всей команды полной неожиданностью или и команды никакой не было?

- Люди во «Взгляде» подобрались случайно, но он и был ценен именно тем, что там были разные личности. Там был Влад Листьев покойный, Дима Захаров – энциклопедически образованный человек, но совершенно не телевизионный, Саша Любимов со своим имиджем, Володя Мукусев, я, который никогда не претендовал на роль ведущего, а всегда оставался репортёром. Просто так получилось, что потом я стал ведущим. Еще Серёжа Ломакин, отчасти Артём Боровик, всякие пришлые были. Это было нормально, мы были разными людьми, у каждого был свой характер, своя психология. Вся популярность «Взгляда» была основана на этом, но она не программировалась, как это делается сейчас.

- Вы общаетесь со старыми «взглядовцами»? Как происходит общение: вы сухо здороваетесь, или, может быть, вообще не здороваетесь при встречах?

- Я бы так сказал: мы демонстративно здороваемся.

- Мне бы не хотелось спрашивать о Владе Листьеве – уже столько копий сломано об эту тему...

- Что-либо говорить по этому поводу очень сложно. Я не очень люблю дилетантства, но на 90 процентов уверен, что это – деньги. Никакой политики там нет, и нет никакого журналистского пафоса. Одному моему приятелю сам Скуратов сказал, что не очень бы и хотелось, чтобы люди узнали правду...

- Как вы уже знаете, на Камчатке появились новые телекомпании, и в этой связи меня интересует чисто меркантильный вопрос: у нас владельцы телекомпаний никак не могут разобраться с авторами программ, кто кому должен платить. С одной стороны, владелец телекомпании должен быть заинтересован в хорошей и «смотрибельной» программе в своей сетке вещания, а с другой стороны, вроде как автор даже очень хорошей программы должен оплатить эфирное время. Кто прав? Как это происходит в Москве?

- Я считаю, что первый вариант более правильный, то есть телекомпания заинтересована в какой-то конкретной программе, и приглашает автора.

- А кто решает вопрос о размещении рекламы?

- Существуют рекламные агентства, которые скупают время. Сейчас всё уже монополизировано. Мы ещё некоторое время трепыхались и думали, что есть какая-то свобода, но свобода закончилась с Потаниным, Березовским и Гусинским – Гусиком, Бусиком и кем-то еще. Все уже распределено. Куплено эфирное время на канале, а дальше идет продажа этого канала через посредника Вот у Руцкого, почему замы сели – потому что не очень умно сделали посредника. Или как у вас – морякам продают российское же топливо, но только с зарубежных танкеров. Существует посредник, все в доле. Поэтому вы не можете прийти на ОРТ и сказать, что у вас совершенно замечательный проект, и вам что-то нужно – нет, вас отправят в продюсерский центр, и вам там помогут, хоть и снимут предварительно стружечку. Этой стружечки будет все больше и больше. Вы являетесь рабом. Хотя с каналом у меня очень простая и симпатичная ситуация – они покупают мою программу.

- Но вы сказали, что контракт скоро заканчивается, – что будете делать дальше? 

- Да что-нибудь придумаю. Я спокойно дышу в этом мире, я спокойно дышу в этой стране. Я могу сказать нагло: что касается провинциальных программ, у меня конкурентов нет. Потому что я не приезжаю никуда и никогда как московский журналист, который собирается разбираться в проблемах Камчатки или Чукотки. Конечно, это взгляд, свой взгляд. Но мы никогда не выписываем никаких лекарств, никаких рецептов, так как считаем, что делать этого не вправе. И нас воспринимают нормально. И мы лидируем на этом рынке. А сейчас, к 2000 году, этот рынок будут стараться постепенно завоевывать. Поймите меня правильно: возникло у нас НТВ – очень хороший, нормальный проект, нормальный канал. Он будет хорошим до определенного момента. Сейчас он вроде бы политически не ангажирован, но в нужный момент он будет ангажирован. В руководстве будет принято решение, и что-то произойдет.

Вот, например, Доренко – бультерьер Березовского, это давно всем известно. Но в Москве очень многие люди удивляются – ну, когда воруют у тебя, это понятно, почему ты начинаешь орать, но когда воруют у твоего хозяина – чего ж ты так дёргаешься? На самом деле (с точки зрения не моих московских знаний, а ощущения человека, который сидит перед телевизором), вроде всё ясно и понятно: «Какой крутой и какой смелый, а?! И рыжему этому Чубайсу вставляет, и Потанину еще один пистон вставил – и ничего не боится!» Да просто человек обмазан своим хозяином не г... совсем, а наоборот. И за это работает, за это рискует. Пошел вот на повышение. Ну, пошел и пошел, флаг ему в руки, а далее по тексту...

- Как вы относитесь к женщинам на телевидении?

- Плохо. Быть женщиной-журналистом вообще очень тяжело. Нужно иметь совершенно определенный склад характера. В принципе, возможно, что женщина может быть хорошим журналистом, телевизионным или газетным. Но тогда женщина перестаёт быть женщиной. Она теряет какую-то главную, как мне кажется, часть своей жизни – женскую... Телевидение не даёт счастья. Оно даёт только некую иллюзию, что вот – она такая известная и знаменитая. Женщине и так, чтобы себя содержать, требуется значительно больше усилий, чем мужчине. А если она ещё работает на телевидении... Вы посмотрите на старых дикторов. Старая гвардия, которую знает вся страна. Ну кто они сейчас? Так, где-то мелькнут в какой-то тусовке... Мне кажется, что это несчастные люди, хотя, может, я и не прав...

- Если окинуть мысленным взором пройденный телевизионный путь с высоты прожитых лет, полученной мудрости, имея определенный жизненный багаж за плечами, что бы вы хотели изменить на этом пути, что сделали бы не так, чего не сделали бы никогда?

- У меня очень счастливая жизнь. Потрясающе. У меня всё случилось. Первое – у меня случилось всё, как у человека, второе – как у мужчины, третье – в профессии. Я понимаю, что сейчас, как в 1991 году, я не стал бы защищать Ельцина, сидеть в Белом доме. Какие-то вещи я не стал бы делать, может быть. Но тогда я поступал искренне и нормально. Я был искренен пёред собой, перед своими знакомыми, детьми, подружками, кем угодно. Я такой, какой я есть. Я никогда в жизни не пытался быть сегодня таким, а завтра – другим. Может, что-то не получается сейчас в моей жизни: ну, не выхожу я на первом канале, не видит меня Камчатка, но меня это не беспокоит. Благо, что у меня есть профессия, и у меня есть работа, и у меня есть люди – коллектив, который зависит от меня. Они получают зарплату, ездят в отпуска, воспитывают своих детей, их одевают, обувают, и я несу за них всех ответственность. Все люди, которые у меня работают, меня очень любят, искренне совершенно, и верят, может быть, даже слишком; надеются на меня. Я порой даже говорю: «Давай там поактивней, решите этот вопрос без меня!». На что они отвечают: «Нет, вот вы приедете...». С одной стороны, может, это и хорошо, но, с другой стороны, я хочу от них больше активности...

- Вы на Камчатке уже в третий раз. Что вас сюда тянет, почему вы сюда возвращаетесь?

- Я всем рассказываю, что если они не увидят Камчатку, значит, никогда в жизни не увидят мира. Можно быть в Майами, на Бали, на Сейшелах, но на Камчатке нужно побывать обязательно. И я в этом очередной раз убедился. Здесь совершенно особенные люди. И самое главное, они не меняются. Москва, в которой я родился и вырос, стала злобной, противной, вонючей, хотя очень красивой – Лужков всё-таки многое делает. Москва – она очень давит на людей. А вот здесь у нас была проблема: машина уехала, а людей нужно было куда-то довезти, и вызвался это сделать совершенно незнакомый человек. Но когда ему пытались дать денег, он страшно удивился и сказал: «Вы что, с ума сошли? У вас была сложная ситуация, я помог, какие деньги?!» Для Камчатки это нормально. Для Москвы – с точностью до наоборот: если у тебя сложная ситуация, то тебя облапошат по полной программе.

- Надо полагать, вы сюда еще вернетесь?

- Конечно! Я люблю Камчатку, Курильские острова, Сахалин люблю, русский Север весь люблю. У меня есть любимые места, но Камчатка – одно из самых любимых.

- Александр, у меня создалось впечатление, что фраза: «Как мало пройдено дорог, как много сделано ошибок...» к вам не имеет никакого отношения...

- Абсолютно. У меня все нормально.

(1998 год).